1822 год

8 января (воскресенье)
Только на этот день Алексееву, вместе с друзьями, удалось как бы невзначай свести Пушкина и Старова в Доме ресторатора Николетти, что располагался рядом с Домом Тудора Крупенского, на углу Губернской и Харлампиевской (Золотой). Оба противника пошли на примирение. Но в городе тут же поползли грязные слухи, втихомолку то там, то тут шептали, что так дуэли не должны кончаться.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ В. П. ГОРЧАКОВА:
"И вот через день эта добрая мысль осуществилась. Примирители распорядилисьэтим делом с любовью. По их соображениям, им не следовало уговаривать того илидругого явиться для примирения первым; уступчивость этого рода, по свойственномусоперникам самолюбию, могла бы помешать делу; чтоб отклонить подобное неудобство,они избрали для переговоров общественный дом ресторатора Николетти, куда мы нередкособирались обедать и где Пушкин любил играть на бильярде. Без дальнего вступлениясо стороны примирителей и недавних врагов примирение совершилось быстро. "Явас всегда уважал, полковник, и потому принял ваше предложение", — сказалПушкин. "И хорошо сделали, Александр Сергеевич, — отвечал Старов, — этимвы еще более увеличили мое уважение к вам, и я должен сказать по правде, чтовы так же хорошо стояли под пулями, как хорошо пишете". Эти слова искреннегопривета тронули Пушкина, и он кинулся обнимать Старова. Итак, в сущности, вседело обделалось, как и можно было ожидать от людей истинно благородных и умеющихуважать друг друга. Но так называемая публика, всегда готовая к превратным толкам,распустила с чего-то иные слухи: одни утверждали, что Старов просил извинения;другие то же самое взвалили на Пушкина, а были и такие храбрецы на словах, постоянноготовые чужими руками жар загребать, которые втихомолку твердили, что так дуэлине должны кончаться. Но из рассказа нашего ясно, кажется, видна вся несправедливостьподобных толков".

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ И. П. ЛИПРАНДИ:
"...и на другой день вечером, возвратясь, узнал миролюбивое окончание дела,и мне казалось тогда видеть будто бы какое-то тайное сожаление Пушкина, что емуне удалось подраться с полковником, известным своею храбростью. Однажды как-тоАлексеев сказал ему, что он ведь дрался с ним, то чего же он хочет больше, ихотел было продолжать, но Пушкин, с обычной его резвостью, сел ему на колении сказал: "Ну, не сердись, не сердись, душа моя", — и, вскочив, посмотрелна часы, схватил шапку и ушел".

Этим же днем датирован последний приказ М. Ф. Орлова, подводивший итог жестокостям, вскрытым в расквартированном под Кишиневом Охотском полку.

ИЗ ПРИКАЗА:
"В Охотском пехотном полку гг. майор Вержейский, капитан Гимбут и прапорщикПонаревский жестокостями своими вывели из терпения солдат.
Общая жалоба нижних чинов побудила меня сделать подробное исследование, по которому открылись такие неистовства, что всех сих трех офицеров принужден представить я к военному суду. Да испытают они в солдатских крестах, какова солдатская должность. Для них и для им подобных не будет во мне ни помилования, ни сострадания".