1822 год

6 января (пятница)
Дуэль состоялась в 9 часов утра, на Рышкановке. Секундантом Пушкина был Н. С. Алексеев. Стрелялись в сильную метель, дважды: первый барьер — 16 шагов, затем — 12. Оба раза дали промах и тот и другой. Противники потребовали сблизить барьер. С большим трудом, ссылаясь на то, что нет уже зарядов, секундантам удалось отложить эту смертельную дуэль. Узнав ее подробности, Липранди, Горчаков, Полторацкий, Алексеев — все ищут пути к примирению.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ В. П. ГОРЧАКОВА:
"На другой день утром, в девять часов, дуэль была назначена: положено стрелятьв двух верстах от Кишинева; Пушкин взял к себе в секунданты Н. С. Алексеева.По дороге они заехали к полковнику Липранди, к которому Пушкин имел исключительноедоверие, особенно в делах этого рода, как к человеку опытному и, так сказать,весьма бывалому. Липранди встретил Пушкина поздравлением, что он будет иметьдело с благородным человеком, который за свою честь умеет постоять и не способениграть честию другого. Подобные замечания о Старове имы не раз слыхали, и не от одного Липранди, а от многих, и между многими можемназвать: Михаила ФедоровичаОрлова, Павла СергеевичаПущина, этих участников в битвах 12-го года и под стенами Парижа, где и С.Н. Старов также участвовал, и со славою, еще будучи молодым офицером. Мы не имеличести видеть Старова в огне, потому что сами в то время не служили и не моглислужить; но зато впоследствии, смеем уверить каждого, мы ни разу не слыхали,чтоб кто-нибудь упрекнул Старова в трусости или в чем-либо неблагородном. ИмяСемена Никитича Старова всеми его сослуживцами и знакомыми произносилось с уважением.Расставаясь с Пушкиным, Липранди выразил опасение, что очень может статься, чтона этот день дуэль не будет кончена. "Это отчего же?" — быстро спросилПушкин. "Да оттого, — отвечал Липранди, — что метель будет". Действительно,так и случилось: когда съехались на место дуэли, метель с сильным ветром мешалаприцелу: противники сделали по выстрелу, и оба дали промах; секунданты советовалибыло отложить дуэль до другого дня, но противники с равным хладнокровием потребовалиповторения; делать было нечего, пистолеты зарядили снова — еще по выстрелу, иснова промах; тогда секунданты решительно настояли, чтоб дуэль, если не хотяттак кончить, была отложена непременно, и уверяли, что нет уже более зарядов. "Итак,до другого разу", — повторили оба в один голос. "До свидания, АлександрСергеевич!" — "До свидания, полковник!"
На возвратном пути из-за города Пушкин заехал к Алексею Павловичу Полторацкому и, не застав его дома, оставил ему записку следующего содержания:

Я жив,
Старов
Здоров,
Дуэль не кончен.

В тот же день мы с Полторацким знали все подробности этой дуэли и не могли не пожалеть о неприятном столкновении людей, любимых и уважаемых нами, которые ни по чему не могли иметь взаимной ненависти. Да и сама причина размолвки не была довольно значительна для дуэли. Полторацкому вместе с Алексеевым пришла мысль помирить врагов, которые по преимуществу должны быть друзьями».

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ И. П. ЛИПРАНДИ:
"В семь часов утра я был разбужен Пушкиным, приехавшим с Н. С. Алексеевым.Они рассказали случившееся. Мне досадно было на Старова, что он в свои лета поступилкак прапорщик, но дела отклонить было уже нельзя, и мне оставалось только сказатьПушкину, что "он будет иметь дело с храбрым и хладнокровным человеком, непохожимна того, каким он, по их рассказам, был вчера". Я заметил, что отзыв мойо Старове польстил Пушкину. Напившись чаю, Алексеев просил меня ехать с ними;я долго не соглашался, на том основании, что если я поеду, то Пушкин будет иметьдвух свидетелей, а Старов — одного: в таком случае должно было бы предупредитьего вчера; но потом я рассудил, что бой будет не ровный, на том простом основании,что Пушкин был так молод, неопытен, и хоть в минуты опасности я думал, что онбудет хладнокровным, но с его чрезвычайною пылкостью от самой ничтожной причиныон очень легко мог выйти из подобного положения. Секундант его, правда, обладалневозмутимым хладнокровием, но в таких случаях был также неопытен, между темкак Старов был в полном смысле обстрелянный, и что меня более всего пугало, тоэто — необразованность его как светского человека и не знающего значения некоторыхслов, а одно такое, будучи произнесено без всякого умысла, было бы достаточно,чтобы произвести взрыв в Пушкине. За всем тем, однако же, я обещал быть, но сусловием, что заеду предупредить Старова, чтобы и он взял еще одного свидетеля;но если он не успеет, то, конечно, поверит мне и сам, в чем я не сомневался.Формальность при таких случаях неотменно должна быть выполнена, а так как остаетсяеще полтора часа времени, то я заеду ответом к Алексееву, мимо которого должнобудет ехать в Рышкановку. Мы выехали вместе; Старов, с полчаса передо мной, уехалк подполковнику Дережинскому,но и у него я никого не застал и поспешил к Алексееву. Они, обдумав, признали,что без согласия Старова мне быть на месте неловко, а потому согласились на предложениемое находиться на всякий случай вблизи, и мы отправились, ибо время уже подходило.На вопрос Алексеева об условиях я просил его только одного, чтобы барьер былне менее двенадцати шагов и отнюдь не соглашаться подходить ближе. Старов былвовсе не мастер стрелять, Пушкин, хотя иногда и упражнялся, но, лучше сказать,шалил, а потому оба, конечно, поспешат сойтися, и тогда последствия будут ужасны.Пушкин горел нетерпением; я ему что-то заметил, но он мне отвечал, что неотменнохочет быть на месте первый. Я остановился в одной из ближайших к месту мазанок.Погода была ужасная; метель до того была сильна, что в нескольких шагах нельзябыло видеть предмета, и к этому довольно морозно. Войдя в мазанку, я приказализвозчику посматривать на дорогу или, скорее, прислушиваться колес, не поедетли кто из города, и дать мне знать; я все еще думал встретить Старова, но напрасно.Через час я увидел Алексеева и Пушкина возвращающимися и подумал, что успех осталсяза ними. Но вот что тут же я узнал от них. Первый барьер был на шестнадцать шагов;Пушкин стрелял первый и дал промах, Старов тоже и просил поспешить зарядить исдвинуть барьер; Пушкин сказал: "И гораздо лучше, а то холодно". Предложениесекундантов прекратить было обоими отвергнуто. Мороз с ветром, как мне говорилАлексеев, затруднял движение пальцев при заряжении. Барьер был определен на двенадцатьшагов, и опять два промаха. Оба противника хотели продолжать, сблизив барьер;но секунданты решительно воспротивились, и так как нельзя было помирить их, топоединок отложен до прекращения метели.
Дрожки наши, в продолжение разговора, догребли в город, ехали рядом и шагом, ибо иначе было нельзя. Я отправился прямо к Старову. Застав его за завтраком, рассказал ему, где я был. Он упрекнул меня за недоверие к нему и пригласил быть свидетелем, как только погода стихнет. Когда полковой адъютант вышел и мы остались вдвоем, я спросил его, как это пришло ему в голову сделать такое дурачество в его лета и в его положении? Он отвечал, что и сам не знает, как все это сошлось; что он не имел никакого намерения, когда подошел к Пушкину. "Да он, братец такой задорный", — присовокупил он. "Но согласись, с какой стати было тебе, самому не танцующему, вмешиваться в спор двух юношей, из коих одному хотелось мазурки, другому вальса?" На это он мне сказал, что всему виноват его офицерик, отказавшийся объясниться с Пушкиным. На замечание мое, что если офицер его был виноват, то он имел свою власть взыскать с него и даже выгнать из полка, а прилично ли ему взять на себя роль прапорщика и привязаться к молодому человеку, здесь по воле государя находящемуся и уже всем известному своими дарованиями? "Ну ты бы убил его, ведь все были бы твоими врагами, в особенности когда бы узнали повод к дуэли", и пр. Это несколько подействовало на него, и он начал было соглашаться, что ему не следовало вмешиваться, и заключил тем, что теперь уже делать нечего, надо кончить, и просил меня, если я увижу Алексеева, сказать ему, что не худо поспешить. "Покончить можно в клубной зале", — прибавил он.

Я ничего не говорил Пушкину, опасаясь, что он схватится за мысль стреляться в клубном доме, но буквально передал Алексееву весь разговор, и он обещал повидаться в тот же день с Старовым. Вечером Пушкин был у меня, как ни в чем не бывало, так же весел, такой же спорщик со всеми, как и прежде. В следующий день, рано, я должен был уехать в Тирасполь..."