1820 год

21 сентября (вторник)
До Кишинева было еще 67 верст, и путники отбыли из Тирасполя пораньше. Через девять верст они прибыли на Парканский карантин. Преодолев Днестр на пароме, поднялись к большой и хорошо укрепленной крепости. У ее подножия лежал самый старый бессарабский город — Бендеры. Со всех сторон его окружали ветряные мельницы.
Где-то здесь более суток находится подполковник И. П. Липранди, которому суждено стать одним из первых кишиневских друзей Пушкина. Через день они свидятся в Кишиневе. Здесь же в крепости объявится и его лицейский друг К. К. Данзас, судьбе будет угодно сделать его последним секундантом поэта в той самой столице, где Пушкин совсем недавно чуть не застрелился, и откуда его выслали на юг.

ИЗ ПОЭМЫ "ПОЛТАВА":
В стране— где мельниц ряд крылатый
Оградой мирной обступил
Бендер пустынные раскаты,
Где бродят буйволы рогаты
Вокруг воинственных могил..

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ А. Ф. ВЕЛЬТМАНА:
"Я отправлял тогда должность обер-квартирмейстера и получил предписаниеприбыть в Кишинев, несмотря на разлив Днестра. Я отправился ночью, подъехал ккарантину Парканскому и видел уже не реку перед собою, но море, и в дали крепостьБендеры как на острове. Лодки переправы были за наводнением. Убеждение карантинныхчиновников переждать ночь не остановило меня. Стоя на почтовой телеге, я пустилсявплавь, доехал счастливо до места переправы, но надо было еще грозить через рекупаромщикам, которые были за рекой на островке, образовавшемся из кургана. Онине решались перевозить, но угрозы подействовали: они приплыли на сплоченных двухлодках, и я переправился на островок, послал в Бендеры за лошадьми и снова вплавьдоехал до нагорного берега".

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ А. Я. СТОРОЖНИКА:
"... я подъехал к левому берегу Днестра. На противоположной стороне представилисьмне мрачные стены знаменитой по происшествиям крепости Бендеры".

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ А. АСМИДОВА:
"Из почтового двора весь этот город виден как на ладони. Он расположен вобширной равнине; в ней нет не только садов, но ни одного дерева; вокруг егорассеяно множество ветряных мельниц. Крепость стоит отдельно от города; она занимаетдовольно обширное пространство; новейшие укрепления простираются вокруг развалинпрежней Турецкой крепости; гарнизон состоит из шестисот артиллеристов".

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ А.Я. СТОРОЖНИКА:
"Местоположение от Бендер до Кишинева гористое; в некоторых лощинах и оврагахрастет мелкий лес и кустарник дубовый и терновый; на ручьях или протоках естьселения, бедные, впрочем, и во всю дорогу мне попались на глаза только две водяныемельнички".

Проехав станции Чепражин, Мерены, Александр Пушкин под вечер прибыл в Кишинев и остановился в заезжем доме купца Ивана Николаевича Наумова, в старой части города, на Антоньева 19, сбегавшей в соединении с другими улочками к речке Бык со многими запрудами и мельницами. В его дорожном сундуке, покрытом густой южноукраинской и бессарабской пылью, лежала новая поэма "Кавказ" — будущий "Кавказский пленник".
Флигель, в котором стал жить поэт, состоял из трех маленьких комнат, кухни и сеней. Над ним нависали большие акации, тут же полный еще жизни, ухоженный цветник.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ И.П. ЛИПРАНДИ:
"Пушкин приехал в Кишинев 21 сентября... остановился в заезжем доме "уИвана Николаевича" Наумова... Он был мещанин и одет, как говорится, в немецкоеплатье... Дом и флигель очень опрятные и неглиняные; тут останавливались всевысшие приезжавшие лица, тем более что в то время, кроме жидовок Гольды и Исаевны,некуда было заехать".

Флигель дома Наумова сохранился. С 10 февраля 1948 года в нем размещается Дом-музей А. С. Пушкина (Антоновская, 19). С 1982 года вокруг него формируется заповедная зона "Пушкинский Кишинев".
В город он въехал через Бендерскую (Каушанскую) заставу. Чтобы попасть на горку, к дому боярина Донича, где расположился полномочный наместник Бессарабской области И. Н. Инзов, Пушкин должен был проследовать через весь старый город, обозревая практически все его достопримечательности. Этот свежий первый взгляд на город хорошо запечатлел А. Ф. Вельтман прибывший в Кишинев несколько ранее поэта.

"Первое, что мне бросилось в глаза, были шинки и мелочные лавки: почти во всяком доме на окошках стояли в бутылях вино и водка, а на широких опускных ставнях табак, сера, гвозди, дробь, веревки, мешки, кушмы, трубки, кочковал, масло... — Всемогущий! — думал я.— Здесь везде продают; где же живут те, которые покупают? — Плачинда, плачинда! — вдруг раздался позади меня дикий голос. — Сам ты плачинда, проклятый! — и точно: молдаван с поджаренным лицом, как корка пирожная, замасленный, как блин, нес на медной сковороде жирную горячую лепешку и кричал: плачинда, плачинда! — Это завтрак для прохожих.
Экипажей встречал я без счета; здесь, по большей части, все ездят в колясках, от последнего мазила с бритой бородой до первого боярина с длинной бородой. Но молдавские кони не соответствуют венским экипажам...
В Митрополии много было народа; близ левого клироса стояли женщины. Взглянув на них — хорошенькие! — думал я, но опустил очи свои, вспомнив: ты не в храме древних истуканов, не языческий грешник, который засмотрелся бы, как молится юная грешница...
При выходе из церкви я имел законное право рассматривать богомольцев и богомолок, но рассказ об них, без имен, был трактатом о красоте и безобразии. Я скажу только вообще, что молдавские куконы и куконицы по наружности очень похожи на русских госпож и барышень, французских мадам и демуазелей, испанских донн, английских леди и мисс, немецких фрау и фрейлейн и так далее. Глаза их черны, быстры и зорки; взгляды спрашивают каждого: "правлюсь ли я вам? а? что? нравлюсь? ага! пропал!" — И потом вдруг — еще один умильный взгляд, как будто говорящий что-то вроде: "не бойтесь меня — я не жестока".
После обеда пустился я снова вдоль улиц. Встречая повсюду русских, молдаван, греков, сербов, болгар, турков, жидов и пр. ... "

"Насмотрелся на атлетическую борьбу булгарскую, на джок молдаванский, на музыку цыганскую, на кущи жидовские; зашел в бакалею греческую, в кафене турецкую, взглянул безучастно на явный признак просвещения — на вывеску "Marchande de modes" французскую, на арнаута, стоящего с трубкой на запятках, и на его великолепную одежду албанскую (балканская милитари одежда), на суруджи, сидящего на козлах, и на его одежду венгерскую, на толпу колонистов и на их штаны немецкие, и в заключение, разменял бумажку русскую на медное серебро австрийское.
Приехать из глухого переулка Белокаменной Москвы на перекресток брожения и столкновения всех древних народов Азии и Европы и найти их в такой дружбе и согласии очень приятно".

В описываемое время Кишинев, областной город Бессарабии, был уже знаком, по слуху, всему литературному русскому собратству и напоминал места изгнания Овидия и его "Печали". Здесь посреди роскошной природы, так называемой, в ученом историческом мире, "Cеtharum solitudo campestris et inaguasa inter Porata et Danaster" (лат. - пустынными и безводными Гетскими равнинами между Прутом и Днестром), жил и новый поэт-изгнанник, «laesus ab ingenio suo» (лат. - бедствовавший из-за своего таланта), и также писал поэмы...
Старый город на отлогом склоне горы к озеру Быку делился: на нагорье, где жили вельможи, называемые качула-маре, боиери и мазилы, в своих курте и кассах — мазанках; на топкую улицу, которая в городах Италии по сие время называется ghetto, то есть готской, а в просторечии жидовской, и на Булгарию, или предместье болгар, садовников и огородников по р. Быку. Новый, русский город, на горе, обстроился уже при содействии губернской архитектуры. Его украшали и деревянные тесовые и кирпичные штукатурные здания. На самой возвышенности была митрополия, экзархия армянская, и аллеи вновь насаженного сада, воспетого в подражание московскому бульвару.
Далее, на игровой местности двух балок, обнимающих весь город, как Две руки, были сады, в числе которых и сад, называемый Малина..."

С начала XVI века по 1812 год Кишинев находился под турецким игом. В 1818 году его посетил Александр I, с тех пор Кишинев стал именоваться городом и центром Бессарабской области. В нем уже проживало около 11 тысяч граждан. Тут размещалось множество мастерских: 22 кожевенных, 18 свечных, 5 сафьяновых, 3 красильных, 4 мыловаренных. Город имел духовную семинарию, благородный пансион для обучения детей дворян и чиновников, 2 типографии, больницу. 27 мая 1820 года в "казенном саду" открыт первый городской клуб.