Статьи

Пушкин у пасхальной заутрени в Кишиневе
Страницы из графического дневника А. С. Пушкина

Нет смысла повторять известное положение о том, что рисунки в рукописях русских писателей могут помочь глубже понять личность автора, идею произведения, характеры его героев. Вашему вниманию предлагаются странички из графического дневника А. С. Пушкина, который вот уже в течение многих лет читает исследователь из Саратова Любовь Александровна Краваль. Ее работы хорошо известны специалистам по многочисленным выступлениям на конференциях, публикациях в журналах ("Волга", "Московский журнал"). В 1997 году в издательстве "Наследие" Института мировой литературы РАН вышла монография "Рисунки А. С. Пушкина как графический дневник" (серия "Пушкин в ХХ веке"), которая почти сразу стала библиографической редкостью. В своем предисловии к этой, по его мнению, возможно, самой яркой книге о рисунках А. С. Пушкина Валентин Семенович Непомнящий пишет, что книга эта, "уверенная и гадательная, смелая и незащищенная, рождающая сомнения и заставляющая доверять и верить, - несомненный и дерзкий шаг к постижению графических сочинений поэта как осмысленного и целостного текста".

По мнению Л. А. Краваль, рисунки поэта следует воспринимать как своеобразный дневник (в этом она следует за А. М. Эфросом, первым высказавшим это предположение) - "дневник в образах, зрительный комментарий Пушкина к самому себе, особая запись мыслей и чувств, своеобразный отчет о людях и событиях..." (А. М. Эфрос). Именно А. М. Эфрос наметил основные логические ключи изучения графического наследия Пушкина ("портретные сопоставления, хронологические тождества, намеки текста", перекрестно освещаемые "данными биографии"), которые Л. А. Краваль развила и применила к атрибуции пушкинских рисунков. Л. А. Краваль предложила следующие принципы исследования рисунков А. С. Пушкина:

- внимание к деталям рисунков (могут быть скрытые надписи),

- применение использованной поэтом знаковой системы (как общепринятой в то время, так и своей собственной),

- анализ композиции рисунка, его связи с текстом (если рисунок в рукописи),

- поиск портретного сходства.

Для тех, кто незнаком с работами Л. А. Краваль, хотелось бы сделать некоторые пояснения, которые позволят лучше понять аргументы исследователя, используемые, но не раскрываемые подробно в предлагаемой работе. Эти пояснения касаются некоторых аспектов графического "шифра" поэта.

Во-первых, это упоминание об использовании А. С. Пушкиным некоторых принципов "френологии", модного в то время учения о том, что различные особенности характера человека обязательно находят отражение в строении его черепа (в форме лба, подбородка и т. д.). Пушкин был знаком с этими теориями по имевшимся в его библиотеке книгам Лафатера и Галля.

Во-вторых, Л. А. Краваль, сопоставляя собственноручно датированные рисунки Пушкина с православным календарем, обнаружила интересную особенность "графической тайнописи" поэта, которую можно использовать при атрибуции рисунков. Это зарисовки А. С. Пушкиным именинников в день их ангела. Эту особенность можно применять и к недатированным рисункам.

Исследователь обращает внимание на использование в рисунках различных символов, знаков. Это явление было широко распространено, символы использовались в гербах, виньетках, приобретавших популярность медалях. Знания этой знаковой или символьной системы были обязательны и общедоступны. Так, например, кинжал - символ цареубийства, секира - символ казни, лира и свирель - символы любителей искусства и т. д. Кроме общеупотребительных символов, А. С. Пушкин использовал и собственную знаковую систему. Например, изображение пней и сломанных деревьев означает состояние безысходности, сломанных надежд, халат - знак вольнодумства...

Подробнее с принципами расшифровки пушкинской графики и с результатами их применения вы можете познакомиться, обратившись к указанной выше книге. А пока вам предлагается новая работа Л. А. Краваль.

Александр Сахаров

"У пасхальной заутрени в Кишиневе" - так назвал А. М. Эфрос зарисованную Пушкиным сценку в кишиневской церкви, полагая, что "сцена носит все черты простого бытового изображения, заинтересовавшего Пушкина разнообразием типов и национальностей" (1) Все так - и все же не совсем так. У Пушкина простых рисунков нет, каждый надо разгадать, раскрутить, над каждым нужно поразмыслить.

Под рисунком помета: "12 апр.". Это не дата зарисовки: рисунок находится в конце тетради (Пд 831, л. 69), среди листов, заполнявшихся в декабре 1821 года. Значит, это памятная дата, дата посещения церкви. Это был третий день Пасхи, и Пушкин был во второй раз на Светлой седмице на богослужении: как чиновник при бессарабском наместнике, он был обязан (да и сам любил) бывать в храме в Светлое воскресенье. Значит, была особая надобность Пушкину посетить храм именно 12 апреля - помолиться, отмечая некую памятную дату.

Все, кого Пушкин нарисовал в сценке, - это не просто типы и национальности, а знакомые поэту кишиневцы, которых он видел в церкви именно в этот день (почти всех их узнал исследователь Г. Ф. Богач). Никто из них не молится и даже не думает молиться: правые руки у большинства из них заняты, в основном палками (в Кишиневе, по причине множества собак, все мужчины ходили с палками). Правой рукой опирается на палку почитающийся одним из самых благочестивых кишиневцев армянин Худобашев, самый маленький из изображенных (он же и в головном уборе). Следующая за ним фигура неизвестного болгарина опирается на две палки, как на лыжах. У вице-губернатора Крупенского палка в левой руке, потому что в правой руке - сумка: по свидетельству Ф. Ф. Вигеля, Крупенский никогда не расставался с казной и носил ее с собой повсюду. Молдаванин Янко Руссо (также в головном уборе), стоя спиной к иконе, левой рукой опирается на палку, а правой на костыль. Он занят тем, что важно выставляет вперед раненную в Париже на дуэли правую ногу (этим тщеславясь), а левую, затекшую от стояния, сгибает и разгибает. Без палок изображены только архиепископ Димитрий (Сулима) и отрок с кадильницей. При этом одна палка лежит на полу, вдоль стены - край ее виден подле ног Худобашева. Ясно, что она принадлежит не архиепископу, который свою палку мог оставить во внутренних помещениях. Значит, палку эту положил молящийся юноша, следовательно, он обычный прихожанин, пришедший в храм снаружи, а не изнутри.

Но если это обычный прихожанин, почему у него в руках кадильница? Она нарисована бледно-бледно, и мы догадываемся, что это всего лишь поэтический символ, метафора, знакомая нам, ну, скажем, по стихам А. Блока: "Я отрок, зажигаю свечи, // Огонь кадильный берегу..." Но ведь эта метафора знакома нам и по стихам Пушкина!

На лире скромной, благородной

Земных богов я не хвалил

И силе в гордости свободной

Кадилом лести не кадил.

Да ведь и здесь тоже не кадит - кадильница в левой руке юноши. Не кадит - но молится. Стало быть, это автокомментарий к стихам "кадилом лести не кадил": не кадил, да и теперь не кадит, но - молится! О ком? О.... страшно выговорить... О том самом, которому не кадил? об императоре Александре I? Ну конечно! Наверху справа нарисован махонький профиль Александра I. Он нарисован высоко, на уровне иконы, одесную Вседержителя. Вот куда он его поместил, вот какова его благодарность.

Итак, понятно, что это - Пушкин, но почему он так странно одет? В Кишиневе часто видели Пушкина одетым то греком, то болгарином, то молдаванином - конспирации он, видимо, научился еще в Петербурге, бродя неузнанным по следам Прекрасной Дамы. Вознамерившись прийти в храм, чтобы вознести Господу молитвы благодарности за счастливое избавление от грозившей ему в прошлом году суровой ссылки, он не хотел быть узнанным всеми этими людьми, столь чуждыми духу истинной молитвы (что он зримо показал в рисунке). Занятые собой, они и не заметили молящегося юношу (молящегося столь усердно, что у него парик съехал на затылок), и только владыка Димитрий посмотрел на него проницательным, узнающим взором.

Но если Пушкин пришел в храм принести благодарственные молитвы именно 12 апреля (что подчеркнуто датой под рисунком), значит, аудиенция у петербургского генерал-губернатора М. Милорадовича, на которой генерал изрек прощение поэту от имени царя, имело место быть именно 12 апреля 1820 года. Это вносит ясность в сплошь предположительные датировки важнейшего в биографии Пушкина периода. Заглянем в апрельские записи поэта, ведшиеся в первой половине этой же тетради, на тридцатых листах.

Под рукописью стихотворения "К моей чернильнице" (Пд 831, л. 33 об.) проставлена помета: "Кишинев 11 апреля 1821". Здесь, среди разных рисунков, в нижнем правом углу портрет генерала Милорадовича: военный воротник "говорит" нам, что это еще не день аудиенции (генерал принимал его дома, полулежа на диване, закутанный в дорогие шали и, значит, в чем-то домашнем, в рубашке ли с мягким воротом, с легким ли шейным платком). Как раз на смежном листе (Пд 831, л. 34) он рисует Милорадовича в домашнем, в цивильном, и можно думать, это именно и есть запись об аудиенции 12 апреля 1820 года.

На обоих портретах Милорадовича впереди линии лба Пушкин рисует еще одну линию. Не может быть, чтобы он дважды ошибся. Думаю, что Пушкин поверх "натуральной" линии "наращивает" "виртуальную, образующую бугор, в котором френологи видят орган доброты. Милорадович действительно добр был до чрезвычайности - мог отдать последнее. Но при этом, объективности ради, Пушкин подчеркивает ему и бугор на затылке, в котором френологи видят орган гордости: некоторое фанфаронство в генерале тоже примечали. (Позднее, в рукописях "Полтавы", на одном листе с зарисовками Евг. Баратынского и Д. Веневитинова Пушкин нарисует фигуру, закутанную в шали. Черт слишком мало, чтобы можно было сделать отождествление. Но предположение само напрашивается по трем намеченным чертам: горбатому носу, шишке доброты и шишке гордости.)

Вернемся, однако, к истории высылки Пушкина из Петербурга. Тучи над головой поэта собирались давно: ода "Вольность" была написана в 1817 году. А в конце 1819 года, в декабрьской книжке "Соревнователя просвещения и благотворения", были напечатаны стихи к императрице Елизавете Алексеевне (цитированные выше), в которых выражались мечты о возведении на престол супруги Александра I:

Небесного земной свидетель,

Воспламененною душой

Я пел на троне Добродетель

С ее приветною красой.

Любовь и тайная свобода

Внушали сердцу гимн простой,

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа.

Нельзя себе представить, чтобы не нашлось доброхотов, пытавшихся растолковать эти стихи царю в определенном смысле. Царь, однако, не реагировал. Он и сам собирался оставить престол, передав его брату Николаю (минуя Константина). Царицу же он, как бы то ни было, любил и, можно думать, не желал ей мученического венца - шапки Мономаха... Царь не реагировал - и тогда была пущена клевета о том, будто Пушкин был высечен в Тайной канцелярии. Клевета эта поползла по гостиным и породила целую серию пушкинских дуэлей. "У г. Пушкина всякий день дуэли; слава Богу, не смертоносные, так как противники остаются невредимы", - писала 23 марта 1820 года Ек. А. Карамзина в письме в Варшаву. Расчет на клевету мог иметь своей целью не только то, что поэт "погибает в общем мненье, пораженный клеветой", но и то, что, сражаясь с этим фантомом, он мог погибнуть и в самом деле.

Последняя из этой серии дуэлей произошла (или должна была произойти) в начале апреля 1820 года, и она-то именно, как думается, подвигла монарха к действиям. Об этой дуэли узнаем мы из стихотворения:

Мне бой знаком - люблю я звук мечей;

От первых лет поклонник бранной славы,

Люблю войны кровавые забавы,

И смерти мысль мила душе моей.

Во цвете лет свободы верный воин,

перед собой кто смерти не видал,

Тот полного веселья не вкушал

И милых жен лобзаний не достоин.

Стихотворение это принято связывать с испанской революцией. Между тем мысль о дуэли выражена ясно: "Мне бой знаком". Какой еще бой мог быть знаком Пушкину в 1820 году, кроме дуэльного? Стихотворение написано на обороте театрального репертуара за 5-17 апреля 1820 года. Этот репертуар важен не только для датировки стихотворения, но и для датировки данной дуэльной ситуации. Любопытно, что в одном ряду с портретом Милорадовича (Пд 831, л. 34) Пушкин рисует художника Рафаэля - можно думать, в хронологическом значении: Рафаэль родился и умер в один день, 6 апреля. 6 апреля 1821 года помечен черновик послания к Чаадаеву. Думается, 6 апреля 1820 года - одна из вех дела о ссылке Пушкина (2).

В четырех первых строках стихотворения заключен акростих: МОЛИ. К кому обращался Пушкин с этим призывом? В рукописи стихотворения "К Овидию" (1821) к вариантам стиха "О други, Августу мольбы мои несите" Пушкин "прикрепил" зарисовку двух скрещенных женских ножек, что означает: не Августу, но Августе, Августихе (кстати, полное имя императрицы Елизаветы Алексеевны, данное ей при рождении, Луиза-Мария-Августа). Конечно, царица молила императора; роль ее в смягчении участи Пушкина логически просчитана Л. М. Аринштейном (3). Но и роль царя при этом была не последней.

Стихотворение, в котором поэт "пел на троне добродетель" (и которое, можно думать, более других стихотворений поэта показалось опасным властным и оппозиционным группировкам)(4), было напечатано, как уже сказано, в журнале "Соревнователь просвещения и благотворения", редактируемом Ф. Глинкой и покровительствуемом императрицей Елизаветой Алексеевной. На задней обложке одного из номеров этого журнала (1825, номер 9) Пушкин нарисовал два портрета графа Милорадовича: один несколько обобщен, второй уточняет очертания рта, носа, подбородка до абсолютного сходства. Оба изображения выглядывают из-за рамки оглавления таким образом, что сия графическая фраза прочитывается легко: за этим изданием негласно стоит Милорадович. Стало быть, когда царь поручил Милорадовичу разобраться с пушкинским делом (дуэльным ли, стихотворным ли), он рассчитывал на благоприятное решение дела. Иначе отдал бы распоряжение кому-нибудь другому (В. Кочубею, например). И когда Ф. Глинка встретил Пушкина на дороге к Милорадовичу, то ободрил его, внушил ему надежду: значит, и Глинка уже знал, что все решится благополучно. И когда Милорадович простил поэта от имени царя, это было именно то, чего царь от него ждал. Ну а то, что будто бы царь слегка нахмурился, когда узнал от Милорадовича о "прощении", и еще будто бы продолжал там и сям говорить о Соловках и Сибири, так понятно! Надо же было соблюсти царскую строгость, надо же было утолить гнев злопыхателей царицыного трубадура.

Пушкин все это понял и потому был так благодарен царю, потому и молился за него в церкви, потому и вознес его так высоко, как святого, в рисунке. Благодарность Пушкина государю выразилась и в дате зарисовки. Я уже говорила, что сценка в кишиневской церкви нарисована на декабрьских листах тетради. Дату можно предельно уточнить.

На смежном листе, так сказать, в одном графическом контексте, нарисовано окно пушкинской комнаты в доме Инзова, загороженное решеткой. Это тоже не "просто так", не от нечего делать - это знак комнатного ареста. "Старичок Инзов сажал меня под арест всякий раз, как мне случалось побить молдавского боярина". На этот раз причина была другая. Подсказка этой причины нарисована здесь же, в виде маленького профиля. Одновременность зарисовок выразилась, в частности, в однотипности "подсказок": в сцене в церкви это профиль Александра I - вверху справа, в зарисовке окна это профиль внизу слева - козлорогий, козлобородый. Это Бофамет, масонский символ.

Как раз в это время (в конце ноября) пришел запрос из Петербурга П. М. Волконского о кишиневской масонской ложе "Овидий" и об участии в ней Пушкина. Кишиневские масоны встревожились, и гроссмейстер ложи П. С. Пущин 9 декабря отказывается от найма помещения для ложи и все принадлежности масонских обрядов увозит к себе на квартиру. В это время, собираясь в Аккерман, И. П. Липранди хочет взять с собой Пушкина. Но Инзов его не отпускает по неизвестным (будто бы) для Липранди причинам. Можно думать, что этой причиной как раз и был комнатный арест или хотя бы только намерение запереть Пушкина на время, чтобы оградить его от опасных встреч и связей. С помощью генерала М. Орлова Инзова удается уговорить, и Пушкин уезжает с Липранди в Аккерман 13 декабря 1821 года. Зарисовки сделаны непосредственно перед отъездом. 12 декабря - день рождения императора Александра I и одновременно один из его именинных дней (память священномученика Александра Иерусалимского).

Дальнейшие записи и зарисовки Пушкин делал уже по возвращении из поездки. На обороте листа со сценой в церкви он рисует гетеристов Константина Дуку и Константина Пендадеку (определения Г. Ф. Богача), помянув их 26 декабря, в день памяти преподобного Константина Синадского.

Примечания
1 Эфрос А. М. Рисунки поэта. М., 1939. С. 77 (вопр.), 214-215.

2 Возможно также, что дата рождения и смерти Рафаэля, дважды 6 апреля, указывает на 12 апреля (6 + 6).

3 "Судя по результату, заступничество императрицы было очень энергичным. Заставить императора укротить свой гнев настолько, чтобы вместо ссылки в Сибирь или на Соловки отправить Пушкина в цветущую Бессарабию, могла только она. Ни один из тех, кого в этой связи называют, - Гнедич, Чаадаев, Тургенев - не имел доступа к царю... Единственным исключением был граф Милорадович (тот самый, который пять лет спустя, 14 декабря, был застрелен на Сенатской площади). Ему это дело было поручено, и его характеристика Пушкина как открытого, благородного человека действительно способствовала смягчению участи поэта" (Аринштейн Л. М. "Елисавету втайне пел..." // Вестник РАН. 1999. Т. 69. С. 222).

4 Особую "криминальность" этого стихотворения отмечал Б. В. Томашевский: "При жизни Пушкина оно появилось в печати только один раз. Пушкин включил его в свое собрание стихотворений 1824 года, но оно было исключено, по-видимому, цензурой. Впервые после "Соревнователя" это стихотворение появилось в печати только в 1856 году в "Современнике" и затем было включено в дополнительный, седьмой, том издания сочинений Пушкина под редакцией Анненкова (1857). Ни в посмертном издании, ни в основных томах издания Анненкова оно не появилось. Замечу, что и в дополнительном томе Анненков напечатал это стихотворение с цензурными изменениями. Это уже указывает на особый характер стихотворения" (Томашевский Б. В. Пушкин. Книга первая (1813-1824). М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 178-179).

Люболь Краваль. журнал "Москва", июнь 2001